История Нижегородского старообрядчества

Нижегородский край с первых дней раскола стал одним из оплотов «древлего благочестия». Это не удивительно, если принять во внимание тот факт, что ключевые фигуры раскола — инициатор церковных «новшеств» патриарх Никон и его яростный антагонист протопоп Аввакум — оба были выходцами с нижегородской земли. 

Оказавшись вне сферы влияния официальной православной церкви, приверженцы «старой веры» быстро распались на различные направления и течения («толки», как тогда говорили). Самое главное различие было между «поповским» и «беспоповским» толком. Различие заключалось в том, что первые признавали чин священства и монашества, вторые — не признавали и в их общинах главными были не священники, и выборные лица из числа мирян. В свою очередь от этих толков отпочковались другие направления и секты. Что касается Нижегородского края, то нижегородские старообрядцы в большинстве своем принадлежали к «поповщине» и признавали священников и монахов. Именно об этих старообрядцах в основном и пойдет речь. 
В конце 17 века, спасаясь от преследований, нижегородские раскольники уходили в глухие леса, за Волгу, где ставили свои скиты (объединение нескольких старообрядческих обителей-монастырей). Особенно много их поселилось на берегах реки Керженец.

reka kergenech

Река Керженец

С тех самых пор староверов в Нижегородском крае стали называть «кержаками», а слово «кержачить» стало означать «придерживаться старой веры». Жили кержаки по разному: относительно мирные времена сменялись на периоды жестоких репрессий. Особенно сильными преследования были в то время, когда епископом Нижегородским был назначен Питирим. При нем начался знаменитый «разгон» Керженца или

Питиримово раззорение

Питирим был сначала раскольником, православие принял уже в зрелом возрасте и делом всей своей жизни почитал борьбу с расколом. В 1719 году он был назначен епископом Нижегородским и Алатырским и в своем «доношении» царю Петру предложил целую систему мер против раскольников. Петр был человеком, глубоко равнодушным к чисто религиозным вопросам, но любить раскольников у него не было причин: они участвовали в стрелецких бунтах, которые омрачили детство и юность Петра, и, кроме того, были самыми ярыми критиками и противниками петровских нововведений. Немалую роль сыграл и меркантильный момент: с раскольников предлагалось брать двойной подушный оклад, от чего казна государева немало бы выиграла. Царь одобрил все начинания Питирима, и велел нижегородскому губернатору Ю.А.Ржевскому оказывать ему всевозможную помощь. 
Начались массовые преследования старообрядцев. С 1718 по 1725 гг. в нижегородской епархии открыто было раскольников до 47 тысяч человек; из них до 9 тысяч приняли православие; часть записалась в двойной оклад, так что за 1718 и 1719 гг. Ржевский собрал с 19 тысяч человек около 18 тысяч рублей; упорных монахов ссылали на вечное заточение в монастыри, а мирян наказывали кнутом и отправляли в каторжную работу. В леса посылались воинские команды, которые силой выгоняли из скитов раскольников, а сами скиты уничтожали. Одним из способов противостояния произволу церковных и гражданских властей были самосожжения — когда раскольники, священники и миряне с женами и детьми, запирались в каком-то здании, чаще всего в деревянной церкви, и поджигали сами себя. Несколько таких случаев было зафиксировано и на территории Нижегородского края. 
Но более распространенными были побеги, когда раскольники снимались со своих насиженных мест и бежали куда глаза глядят, чаще всего в Сибирь, куда они и принесли свое прозвание. Поэтому до сих пор в Сибири раскольников называют «кержаками» - слишком много выходцев с Керженца переселилось туда в начале 18 века. 

archiepiskop pitrim

Архиепископ Нижегородский и Алатырский Питирим

После смерти Питирима (1738 г.) преследований раскольников стало меньше. В этот период в Нижегородское Поволжье устремляются миграционные старообрядческие потоки с Урала, из Сибири и других регионов. Возвращаются не только те, кто раньше проживал здесь и был вынужден оставить родные края из-за репрессий Питирима, но сюда направляются соратники «старой веры» и из других районов страны. В данных условиях происходит возрождение старообрядческих скитов в Заволжье. Самыми значительными скитами считались Комаровский, Оленевский, Улангерский, Шарпанский. Все эти скиты упоминаются в романах «В лесах» и «На горах», а самый знаменитый и богатый Комаровский скит является одним из мест действий романа. Игуменья одной из обителей Комаровского скита мать Манефа выступает как одна из героинь романа. 
Жили раскольничьи монахи и монахини в основном за счет подаяний местных раскольников, но больше всего — за счет немалой денежной помощи богатых «благодетелей» из числа купцов-старообрядцев: как нижегородцев, так и из других городов. Кроме того, монахи и монахини собирали подаяние и на Макарьевской ярмарке, которая проходила летом в Нижнем Новгороде, и на всевозможных празднествах, которые устраивали старообрядцы. Одним из самых заметных было празднование иконы Владимирской Божьей Матери. Совершалось оно ежегодно на берегах озера Светлояр, с которым неразрывно было связано 

Сказание о невидимом граде Китеже

Озеро Светлояр — это место святое, особо почитаемое нижегородскими раскольниками. С его историей связана поэтичная легенда о чудесном погружении в его воды града Великого Китежа, не пожелавшего сдаваться Батыевому войску. "Когда войска Батыевы подошли к большому граду Китежу, старцы праведные обратились с молитвой к Царице Небесной, взывая о помощи. Вдруг божественный свет озарил всех страждующих, и Матерь Божия спустилась с небес, держа в руках чудодейственный покров, который и сокрыл град Китеж". "Цел тот град до сих пор - с белокаменными стенами, златоверхими церквами, с честными монастырями, узорчатыми теремами и каменными палатами. Цел град, но не видим." И только слышится на озере праведным звон китежских колоколов. 
Собираясь у берегов озера, старообрядцы устраивали что-то вроде «всенощного бдения»: молились, читали выдержки из древних сказаний о граде Китеже. А на заре начинали прислушиваться и приглядываться: было и до сих пор существует поверье, что в рассветные часы самым праведным может послышаться звон китежских колоколов и можно увидеть в чистых водах озера отражение золотых куполов церквей невидимого града. Это почиталось знаком особой благодати и милости Божьей.

ozero svetlojar

Озеро Светлояр с высоты птичьего полета

Вся эта «китежская легенда» дошла до нас в старообрядческих переработках-пересказах 17-18 веков. Это «Книга глаголемая летописец», вторую часть которой составляет сказание «О граде сокровенном Китеже». 
Благодаря старообрядцам сохранилось огромное множество первопечатных и рукописных старинных книг, которые после введения никоновских «новшеств» признавались еретическими и подлежали уничтожению. Немалой была заслуга старообрядцев и в сохранении предметов древнерусского обихода. Больше всего таких предметов, конечно, сохранялось в богатых боярских и дворянских семьях, но именно представители высшего сословия в послепетровскую эпоху быстрее всех растратили дедовское наследие. Старинные братины, ковши и чаши; расшитые драгоценными камнями женские и мужские уборы; древнее оружие, а порою и богатые ризы с икон — все это безжалостно отдавалось в переплавку и переделку «просвещенными» дворянами, чтобы поскорее приобрести себе предметы новомодной роскоши. Когда в середине 19 века возник интерес к древнерусскому наследию, то оказалось, что у знатных дворянских родов, предки которых поминались во всех русских летописях, ни посмотреть, ни изучить нечего. Зато у старообрядцев в закромах находились немалые сокровища русской культуры допетровского времени. 
Что касается озера Светлояр, то праздники там проводятся и в наши дни, но участие в них принимают не только старообрядцы, но и православные, и баптисты, и даже представители нехристианских конфессий: такие как дзен-буддисты и кришнаиты. И это совсем не удивительно: в красоте Светлоярского озера есть что-то удивительное и завораживающее. Откуда оно взялось — глубокое и прозрачное — в этом совсем не озерном краю, где в глубине лесов лишь болота со ржавой водой, да крохотные камышовые старицы лесных мелких речушек? Об этом до сих пор спорят нижегородские краеведы и геологи. А само Светлояр-озеро молчит, упрямо, по-кержацки, молчит... 

kiteg grad

Невидимый град Китеж

Но даже с учетом щедрых сборов подаяний на различных празднествах, подобных Светлоярскому, старообрядческим обителям все равно приходилось жить скудновато. А рука богатых «благодетелей» с каждым годом становилась все менее щедрой. Старики умирали, а молодые становились «некрепки в вере»: начинали брить бороды, носить «немецкое» платье, курить табак. Обители беднели и скудели. Таковой была, например, судьба обители Бояркиных в Комаровском скиту (обитель была основана в сер.18 века княжной Болховской из знатного боярского рода — отсюда ее название) или Манефиной обители в том же Комаровском скиту. Манефина обитель (иначе Осокина обитель) была названа по имени ее основательницы — игуменьи Манефы Старой из богатого купеческого рода Осокиных, которые проживали в городе Балахне Нижегородской губернии. В начале 19 века купцы Осокины получают дворянское звание и принимают православие. Помощь от них обители прекратилась, обитель обеднела, «рассохлась» и получила новое название — обитель Рассохиных. 
Очень мощный удар по нижегородскому, да и всему российскому старообрядству нанесло компромиссное течение, которое пошло на соглашение с официальной православной церковью

Единоверие. Австрийское священство

Единоверие возникло в конце 18 века и представляло собой нечто вроде компромисса между православием и старообрядчеством «поповского» толка. Единоверие сразу же получило мощную поддержку как гражданских, так и церковных властей Российской империи — они поняли, насколько эффективным может быть это течение в борьбе с расколом. Старообрядцам, упрямо приверженным старым церковным обычаям, разрешалось молиться по своим канонам, но одновременно они ставились под жесткий контроль государства и православной церкви. В начале-середине 19 века некоторые староверские скиты и обители Нижегородского края переходят в единоверие. 

malinovskii skit 19 vek

Малиновский скит в 19 веке

Это еще более укрепило «ревнителей» старой веры в их стремлении сохранить верность «древлему благочестию». Старообрядческие общины всех уголков России стараются сблизиться, объединиться в преддверии неизбежных и нерадостных для них перемен. В 40-х годах 19 века они даже решают выбрать своего епископа, а потом и митрополита. С этой целью их взоры обратились к собратьям по вере, проживающим за рубежами Российской империи. Издавна беглые из России раскольники поселились на территории Австрийской империи в Белой Кринице (теперь это территория Украины) и учредили там свою епархию. Именно оттуда российские раскольники «поповского» толка и решили взять себе епископа. Сношения раскольников с Белой Криницей велись по всем законам детективного жанра: сначала тайная переписка, потом прямые сношения, сопровождавшиеся незаконными переходами границы с обеих сторон. 
Известие о том, что российские раскольники желают установить у себя «австрийское священство» всполошило все тогдашние российские власти. Это была не шутка для николаевской России, где все должны были ходить строем и общественные дела начинать только с разрешения начальства. Времена были тревожные: в Европе шло революционное брожение, вскоре разразившееся революциями 1848 года, обострялись отношения с Турцией и европейскими соседями, близилась Крымская война. И тут вдруг известие, что подданные Российской империи, да не какие-нибудь, а подозрительные властям раскольники имеют прямые и незаконные сношения с иностранным государством. Российские власти опасались, что в случае военного конфликта с Австрией 5 миллионов российских раскольников могут сыграть роль «пятой колонны». Это была конечно неправда, но тогдашние власти Российской империи во всем видели «крамолу». 
Русские старообрядцы, особенно те, что проживали в скитах, давно были на дурном счету у начальства, и не только за то, что не признавали официальной церкви. В старообрядческих скитах не мало скрывалось «государственных преступников» (например, участников пугачевского мятежа) и беглых крепостных крестьян. Все они жили без документов, без паспортов и полиция регулярно делала набеги на скиты с целью выявить и арестовать «беспаспортных». 
Попытка учредить «австрийское священство» переполнило чашу терпения российских властей. Они решают, что пора приступить к искоренению и «выгонке» раскольничьих скитов и начинают действовать в этом направлении в 1849 г. В «выгонке» нижегородских скитов самое активное участие принял молодой чиновник особых поручений министерства внутренних дел по делам раскола — 

Мельников Павел Иванович (1818-1883) 

Родился он в небогатой нижегородской дворянской семье. Был крупным знатоком раскола, что не мешало ему активно и жестко принимать участие в искоренении старообрядчества. Первым делом в 1849 г. начали изымать из раскольничьих скитов чудотворные иконы. И это недаром! Самая почитаемая из этих икон — чудотворный образ Казанской Божьей Матери — хранился в Шарпанском скиту. С ней у керженских раскольников было связано крепкое поверье — как только она будет изъята, то это будет означать конец керженских скитов. 
Действия чиновника Мельникова выразительно описал писатель Андрей Печерский: 

Цитата:

«Опытный в делах подобного рода, петербургский чиновник, войдя в шарпанскую моленную, приказал затушить все свечи. Когда приказание его было исполнено, свет лампады, стоявшей пред образом Казанской Богородицы, обозначился. Взяв его на руки, обратился он к игуменье и немногим бывшим в часовне старицам со словами: 
– Молитесь святой иконе в последний раз. 
И увез ее. 
Как громом поразило жителей Керженца и Чернораменья, когда узнали они, что нет более соловецкой иконы в шарпанской обители. Плачу и воплям конца не было, но это еще не все, не тем дело кончилось. 
Из Шарпана петербургский чиновник немедленно поехал в Комаров. Там в обители Глафириных издавна находилась икона Николая Чудотворца, также почитаемая старообрядцами чудотворною. Он ее взял точно так же, как и соловецкую из Шарпана. Страха и ужаса еще больше стало в обителях керженских и чернораменских, там все считали для себя поконченным. Петербургский чиновник исполнил обещание...: соловецкая икона была перенесена в керженский Благовещенский монастырь (единоверческий), а икона Николая Чудотворца – в незадолго пред тем обратившийся к единоверию скит осиповский. После того, объехав все скиты и обители, петербургский чиновник воротился в свое место.»

В 1853 г. император Николай издает указ, где судьба раскольничьих скитов была окончательно решена. Опять слово писателю Андрею Печерскому:

Цитата:

«Вскоре от высшего начальства из Петербурга вышло такое решение о скитах: им дозволено было оставаться по-прежнему только на полгода, после этого времени они все непременно должны быть совершенно порушены; тем из скитских матерей, что приписаны были к обителям по последней ревизии, дозволено было оставаться на их местах, но со значительным уменьшением их строений. Тем из обительских матерей, что приписаны были по ревизии к разным городам и селениям, велено было иметь там всегдашнее пребывание без кратковременной даже отлучки в скиты и другие места. 
Все это исполнить было возложено на местную полицию, и сам исправник несколько раз объезжал для того скиты... Сколько ни приказывал исправник крестьянам Ронжина и Елфимова ломать обительские строения, никто из них не прикоснулся к ним, считая то великим грехом. Особенно комаровские часовни были для них неприкосновенны и святы... Сколько ни бился исправник, увидел наконец, что тут ничего не поделаешь, и потому собрал понятых, преимущественно из православных. Они мигом приступили к работе. Когда были снесены кровли с Манефиной обители, считавшейся изо всех скитов самою главною, стоном застонали голоса... 
Так пали около двухсот лет стоявшие обители керженские и чернораменские. Соседние мужики сначала хоть и не решались поднять руки на часовни и кельи, через несколько времени воспользовались-таки дешевым лесом для своих построек: за бесценок скупили скитские строения. Вскоре ото всех скитов и следов не осталось. Были оставлены на своих местах только приписанные к ним по ревизии, и каждой жительнице отведено было по просторной келье, но таких приписанных по всем скитам осталось не больше восьмидесяти старых старух, а прежде всех обительских жителей было без малого тысяча. Опустели и Керженец и Чернораменье. 
Через некоторое время местному губернатору вместе с другим петербургским чиновником велено было осмотреть все скиты. Они нашли всюду полное запустение.»

 

Многие, наверное, уже догадались, что чиновник Мельников и писатель Андрей Печерский - это одно и то же лицо. Как же получилось, что ярый противник раскола стал его певцом в своих будущих книгах? 
В 40-начале 50-х годов П.И.Мельников разделял официальную точку зрения на старообрядцев. Его тоже беспокоило создание раскольничьей епархии в Белой Кринице. В своем «Отчете о современном состоянии раскола в Нижегордской губернии» 1854 года Мельников крайне отрицательно отзывался о раскольниках. Оценивал их как деструктивную силу, не способствующую крепости Российской империи; поминал им и участие в мятежах Степана Разина и Кондратия Булавина, и в стрелецких бунтах, и в пугачевском восстании (да и сам Пугачев со своими сообщниками были раскольниками). В те же годы он начинает и свою литературную деятельность; в ряде рассказов и повестей он пишет и о раскольниках, и везде они изображаются у него как сборище религиозных фанатиков и изуверов. 
Но в середине 50-х годов с воцарением Александра II задули либеральные ветры. Гонения на раскольников прекратились. Кроме того, белокриницкую епархию признали не многие российские раскольники, а в 1863 году они даже окончательно порвали с ней и возвели в сан митрополита своего архиепископа Антония. В своей записке о расколе 1864 года Мельников уже сильно смягчает свои прежние взгляды на раскол. Ему начинает импонировать в раскольниках их приверженность всему старинному и исконно русскому. Еще позже в 1866 году в письме министерству внутренних дел Мельников уже пишет: «Среда раскольников, несмотря на религиозные ее заблуждения, имеет в себе немало хороших сторон... Образованное старообрядчество внесет в нашу жизнь «новые» элементы, или, лучше сказать «старые», забытые нами от наплыва западных понятий и обычаев...» И даже заявляет в конце: «А главный оплот будущего России все таки вижу в старообрядцах». 
В те же годы он начинает работу над главным трудом своей жизни — дилогией «В лесах» и «На горах», которая воистину стала памятником нижегородским староверам. Его любимый герой — Патап Максимыч Чепурин — воплотил в себе все лучшие черты старообрядческого предпринимателя, вышедшего из низов: ум и деловую сметку, несокрушимую честность, отсутствие крайнего религиозного фанатизма, и при этом — крепкую приверженность к исконно русским устоям и обычаям.
Кроме того, Мельников-Печерский вошел навсегда в историю Нижегородской земли, как один из зачинателей научного краеведения. В его наследии можно найти статьи о выдающихся нижегородцах — Кулибине и Аввакуме, о великом княжестве Нижегородском, работы о городах Нижегородского края и о деятельности Макарьевской ярмарки. 
Таким он и остался в памяти нижегородцев — жестокий администратор, разрушавший стены скитских срубов и устои старого Керженца, чье имя проклинали нижегородские староверы и пугали им детей в заволжских селениях. И одновременно — бережный хранитель старинного языка и памяти, воздвигший в своих романах возвышенный и одухотворенный памятник кержацкой Руси.

melnikov pavel ivanovich pecherskii

Павел Иванович Мельников (Андрей Печерский)

А что же со скитами, порушенными стараниями П.И.Мельникова и полицейского начальства?Некоторые из них позже возродились на своих местах, как известный Комаровский скит. Другие возникли на новых местах под старым названием — как Шарпанский скит, ставший называться Новым Шарпаном. Но большинство так и остались заброшенными и не поднялись больше никогда. Время и естественный ход событий все больше подтачивали «старые устои» - старые монахи и монахини умирали, а новых на их место приходило мало или не приходило вовсе. Дольше всех продержался самый известный Комаровский скит, его расселение происходило уже в 1928 году при Советской власти

komarovskii skit

Комаровский скит в 1897 году

В это время старообрядцы продолжали жить в городах и деревнях Нижегородского края, исповедовать свою веру, но в глазах новой власти они уже не считались чем-то особенным и сравнялись с основной массой верующих. Их гонители «никониане» сами оказались на положении гонимых, советские чиновники и к тем, и к другим относились одинаково подозрительно.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

Нижегородское старообрядчество в наши дни

90-е годы прошлого века справедливо называются временем религиозного возрождения в России и на всем постсоветском пространстве. Не остались в стороне от этого процесса и нижегородские раскольники. Возникли новые приходы, кое-где были воздвигнуты новые старообрядческие храмы.

uspenskaja drevlepravoslavnaja cherkov

Успенская древлеправославная церковь в г.Городце

При Успенской древлеправославной церкви в г.Городце действует воскресная школа для детей старообрядцев.

uchenici voskresnoi skoli uspenscoi cherkvi

Ученицы воскресной школы при Успенской церкви

Сейчас на территории Нижегородской области проживает несколько десятков тысяч старообрядцев, как поповцев, так и беспоповцев. Главные организационные структуры поповцев — Русская православная старообрядческая церковь и Русская Древлеправославная церковь; беспоповцев — Древлеправославная Поморская Церковь. 
В Н.Новгороде с 1995 года издается газета «Старообрядецъ. Газета для старообрядцев всех согласий», помещающая на своих страницах как историко-краеведческие материалы, так и информационные заметки, посвященные жизни основных старообрядческих согласий. 
Кроме того, нижегородские старообрядцы продолжают собираться на своих праздниках в дорогих для их памяти местах Нижегородской земли:

u ozera svetlojar

у озера Светлояр 

nadgrobie manefi

у надгробия игуменьи Комаровского скита Манефы

krest na meste komarovskogo skita

у старинного креста, который стоит на том месте, где прежде был Комаровский скит

и во многих других местах, где оживают давние образы легендарного заволжского края — образы китежской Руси. 
Напоследок, история, тесно связанная с темой нижегородского старообрядства. Есть в романе Мельникова-Печерского и в сериале, созданном «по мотивам» его книги, такой персонаж — Фленушка, незаконная дочь игуменьи Манефы. Фленушка и купец Петр Данилович Самоквасов знакомы три года и все три года влюбленный Самоквасов уговаривает ее выйти за него замуж. Ее мать игуменья Манефа так же усердно уговаривает ее постричься в монахини. Фленушка соглашается на последнюю встречу с возлюбленным и там отдается ему — в первый и единственный раз. Теперь он уже не просит, а требует, чтобы она вышла за него замуж: надо же такое венцом покрыть. Фленушка отсылает его на три дня, обещая за это время собраться и уехать с ним. И вот Петр Степанович возвращается:

 Цитата:

«Пошел, но только что вступил в обительскую ограду, глядит – расходятся все из келарни. Вот и Манефа, рядом с ней идет Марья головщица, еще две белицы, казначея Таифа, сзади всех новая мать. 
«Они теперь у Манефы все будут сидеть, а я к ней, к моей невесте!..» – подумал Петр Степаныч и бойко пошел к заднему крыльцу игуменьиной стаи, что ставлено возле Фленушкиных горниц. 
Быстрым движеньем двери настежь он распахнул. Перед ним Таифа. 
– Нельзя, благодетель, нельзя! – шепчет она, тревожно махая руками и не пуская в келью Самоквасова. – Да вам кого?.. Матушку Манефу? 
– К Флене Васильевне, – молвил он. 
– Нет здесь никакой Флены Васильевны, – ответила Таифа. 
– Как? – спросил как снег побелевший Петр Степаныч. 
– Здесь мать Филагрия пребывает, – сказала Таифа. 
– Филагрия, Филагрия! – шепчет Петр Степаныч. 
Замутилось в очах его, и тяжело опустился он на стоявшую вдоль стены лавку. 
Вдруг распахнулась дверь из боковуши. Недвижно стоит величавая, строгая мать Филагрия в черном венце и в мантии. Креповая наметка назад закинута… 
Ринулся к ней Петр Степаныч… 
– Фленушка! – вскрикнул он отчаянным голосом. 
Как стрела, выпрямилась станом мать Филагрия. Сдвинулись соболиные брови, искрометным огнем сверкнули гневные очи. Как есть мать Манефа. 
Медленно протянула она вперед руку и твердо, властно сказала: 
– Отыди от мене, сатано!.. 

А на ярманке гусли гудят, у Макарья наигрывают, развеселое там житье, ни тоски нету, ни горюшка, и не знают там кручинушки! 
Туда, в этот омут ринулся с отчаянья Петр Степаныч.»

m nesterov velikii postrig

М.Нестеров "Великий постриг"

И вот какой, уже чисто исторический материал, есть я в книге Льва Аннинского «Три еретика»: 

«Я не удивился, когда в журнале «Русская старина» за 1887 год раскопал историю прототипов, с которых писана любовь Фленушки и Самоквасова. Нет, «забубённым гулянием», в котором утопил добрый молодец «горюшко-кручинушку», там не обошлось. В жизни-то Самоквасов иначе расстался с матерью Филагрией: он ее убил, труп запер, послушницам, уходя, сказал, что игуменья спит: не приказала-де беспокоить. Час спустя послушницы все-таки обеспокоились, взломали дверь и увидели игуменью, привязанную косой к самоварному крану и с ног до головы ошпаренную: она умерла от ожогов, не издав ни звука. Следствия не было: во избежание скандала, раскольницы дали кому следует «решето жемчуга», – и сошла в могилу мать Филагрия, она же огневая Фленушка, так же, как сходит в межу сорная трава, выполотая с огорода, – беззвучно и безропотно.» 

Мельников-Печерский, досконально знавший историю нижегородских раскольничьих скитов, вполне мог слышать эту историю, и переделав ее, вставить в свой роман, убрав самый жестокий момент — страшное убийство раскольничьей игуменьи прежним любовником, которого она бросила, чтобы постричься в монахини. А то, что дело замяли — тоже не удивительно. Раскольники пуще смерти боялись всяких контактов с полицией, а тут такое жестокое убийство: дело могло дойти и до «разгонки» скита, а это им было без надобности.

 

nbsp;